Но больше всего в заключенной сделке Акитаду устраивало то, что каждый день путешествия Тора начинал или заканчивал уроком палочного боя, который преподавал своему новому хозяину. С каждым прыжком или выпадом Акитада все больше и больше убеждался в великодушии нового слуги.

Зато уроки эти возмущали Сэймэя, утверждавшего, что благородный господин не должен браться за такое плебейское оружие. Впрочем, увещеваний старика никто не слушал, и тот обиженно замыкался, ворча на Тору и при каждой возможности упрекая его в отсутствии должного почтения.

Когда в один из дней впереди наконец показалась гора Фудзи, Акитада, потрясенный зрелищем, даже остановил коня. Окутанная легкой полупрозрачной дымкой, величественная белоснежная вершина словно плыла в облаках. Преисполненный благоговейного восхищения и гордости за землю, на которой родился, он на миг утратил дар речи.

Сэймэй обратил их внимание на дымок, вроде бы поднимающийся над вершиной.

Тора расхохотался:

— Ха!.. Вы бы видели, каков этот великий дух по ночам! Изрыгает огонь словно дракон!

— Огонь и снег! — изумлялся Акитада, до слез расчувствовавшись. — Должно быть, она очень высокая!

— О-о, достает до самого неба! — заверил Тора, для наглядности взмахнув рукой ввысь. — Те, кто поднимался на вершину, никогда не возвращались. Прямиком попали на небеса.

— Да… воистину говорят: нет лекарства от глупости, — буркнул Сэймэй, сверх всякой меры раздраженный столь низменной манерой речи. — Уж лучше бы ты помолчал в присутствии благородных людей.

— Что-о?.. — оскорбился Тора. — Вот так дела! Что же вы там, в своей столице, и в богов не верите?

Сэймэй не удостоил его ответом.

В Мисиме начинался долгий, изнурительный подъем до Хаконэ. Этот горный перевал был самым протяженным и высоким на всей дороге Токайдо. Вокруг клубились облака, тягучее безмолвие висело в воздухе, словно пеленой обволакивая темные сосны и криптомерии.